Статья представляет собой исследование философско-правовых оснований трех ключевых конституционных проектов эпохи декабристов: официальной «Государственной уставной грамоты Российской империи» (подготовленной под руководством Н.Н. Новосильцева), либеральной «Конституции» Н.М. Муравьева и радикальной республиканской «Русской правды» П.И. Пестеля. Основная цель работы – провести сравнительный анализ этих документов с точки зрения заложенных в них типов правопонимания (естественно-правового и позитивистского). Эти типы правопонимания всегда связаны с фундаментальными философскими представлениями о человеке. В статье показывается, как данные подходы формируют внутреннюю логику конституционных проектов, определяют трактовку свободы, равенства, прав человека, а также моделируют механизмы взаимодействия личности и государства. В первой части статьи исследуется идейный контекст, созданный либеральными начинаниями Александра I, в частности его речью в Польском сейме 1818 г., и проводится детальный анализ «Государственной уставной грамоты Российской империи» как образца официальной либерально-охранительной мысли. Вторая часть посвящена разбору «Конституции» Н.М. Муравьева, выявляющему ее глубокую укорененность в традиции естественного права, несмотря на внутренние противоречия и утопические элементы федеративного устройства. Третья часть концентрируется на «Русской правде» П.И. Пестеля, вскрывая за внешней естественно-правовой риторикой жесткую систему правового позитивизма и патернализма, в которых право полностью подчинено государственной целесообразности. Заключение статьи содержит сравнительный анализ философско-правовых подходов: от последовательного естественно-правового у Муравьева и этатистского у Пестеля до синтетического подхода в проекте Новосильцева, который, сочетая легистскую форму с признанием неотчуждаемых прав, представляется наиболее продуманным и сбалансированным конституционным проектом эпохи.
В настоящей статье предпринимается попытка оценить философскую значимость экспериментальной философии, возникшей в самом начале ХХI в., на примере проблемы референции имен собственных, в решении которой столкнулись дескриптивный и каузально-исторический подходы. Отмечается, что философия языка сыграла особую роль в подготовке благоприятной почвы для появления экспериментальной философии в силу того, что в ней получил широкое применение так называемый метод случаев и было «узаконено» использование интуиций как важного средства философского обоснования. Эксперимент Мейчери и др., в котором был подвергнут проверке аргумент С. Крипке против дескриптивного подхода в пользу универсальности интуиции в отношении того, как устанавливается референция в его известном примере о Геделе и Шмидте, привел к неожиданному выводу о том, что интуиции в отношении референции имен собственных являются не универсальными, а зависимыми от культурной принадлежности. Хотя эксперимент Мейчери и др. вызвал широкую дискуссию о правомерности использования интуиций в философской практике, он имел важные последствия и для самой философии языка. Проводя аналогию с введенным К. Доннелланом различием между атрибутивным и референциальным использованием определенных дескрипций, автор статьи показывает, что и эксперимент Мейчери и др., выявивший, что в представлениях людей референция имен собственных может осуществляться двояким образом в зависимости от намерений говорящих, подтверждает мысль многих философов о необходимости создания новой «синтезирующей» концептуальной рамки для исследований языка типа теории релевантности.
В статье анализируется практическая составляющая философского учения лидера французского спиритуализма XIX столетия. В то время как его взгляды на историю философии в различных аспектах уже привлекали внимание российских исследователей, его политическая программа до сих пор оставалась недостаточно изученной. Между тем она важна как для полноты реконструкции системы отдельно взятого классика французской мысли, так и для уточнения общих представлений о путях развития философии Нового времени. Виктор Кузен сыграл значительную политическую роль в истории своей страны. Он занимал должности государственного советника, члена королевского совета, министра народного просвещения. Его философия господствовала в университетском преподавании во времена Июльской монархии. В учении Кузена политическая философия связана как с типичным для него пониманием метода, так и с моральной проблематикой. С методологической точки зрения любая часть философии должна выстраиваться на основе наблюдений, но не абстрактных заключений. Мораль, согласно его учению, базируется не на интересе, а на принципе долга. В социальном отношении мораль предполагает два принципа: справедливость и милосердие, которые должны, в интерпретации Кузена, выступать основой истинной политики. Отвергая абсолютизм, он связывал политическое будущее человечества с конституционной монархией. Как многие консерваторы, он не видел перспектив республиканского общественного устройства. В статье делается вывод о том, что именно известная бедность политических построений Кузена, резко диссонировавшая с глубиной и эрудицией его историко-философских изысканий, послужила причиной того, что влияние его системы за пределами университетского образования оказалось не слишком продолжительным.
Хронологические рамки статьи ограничены, с одной стороны, 19 ноября 1825 г. – датой кончины в Таганроге императора Александра I, а с другой стороны, 8 сентября 1826 г. – датой встречи А.С. Пушкина с новым императором Николаем I в Чудовском дворце Московского Кремля. В статье исследуется эволюция общественно-политических настроений Пушкина в период «михайловской ссылки» (1824–1826 гг.), когда эмоциональное состояние поэта сместилось от молодого максимализма, близкого к настроениям участников декабристских тайных собраний начала 1820-х гг., к «либеральному консерватизму» (термин принадлежит кн. П.А. Вяземскому и развит постреволюционными эмигрантскими мыслителями П.Б. Струве, С.Л. Франком, Г.П. Федотовым). Автор указывает на литературное смещение Пушкина-поэта от прежнего романтического увлечения «байронизмом» (еще сказывающегося в поэме «Цыганы») к усвоению «суровой красоты» Шекспира, явленной в «Борисе Годунове». Среди важных характеристик либерального консерватизма зрелого Пушкина автор называет увлеченность национально-патриотическими мотивами, объективно-исторический способ понимания общественных явлений, справедливость и милосердность в отношении любых исторических персонажей, соединение идей неотъемлемых прав личности и индивидуальной творческой свободы с императивами социального порядка и национальной государственности.
В статье исследуется вопрос о связи декабризма и «Молодой России» в философии истории итальянского мыслителя и революционера Джузеппе Мадзини (1805–1872). Основными источниками, позволяющими судить о том, как основатель ассоциации «Молодая Италия» оценивал историческую роль декабристов, являются его лондонские выступления 1841, 1843 и 1845 гг., посвященные памяти казненных руководителей декабристского движения: М.П. Бестужева-Рюмина, П.Г. Каховского, С.И. Муравьёва-Апостола, П.И. Пестеля и К.Ф. Рылеева. Эти коммеморативные речи рассматриваются автором статьи в контексте развития историософского учения Мадзини о единой Европе: от ранней литературно-критической статьи «О европейской литературе» (1829) до программных документов международной организации «Молодая Европа». Устанавливается идейная связь между политико-философским проектом создания союза европейских народов и содержанием лондонских речей Мадзини. Выделяя историософский образ декабристов как «мучеников», начертанный в этих речах, автор предлагает обратиться к статье А.И. Герцена «Россия» (1849), в которой русские декабристы уподобляются итальянским карбонариям. Это сравнение позволяет прояснить взгляды Мадзини на соотношение декабризма, «Молодой России» и «Молодой Европы», а также сделать вывод о мартирологическом характере его концепции европейской федерации республиканских наций.
This paper provides a comprehensive examination of Stephen Mumford's philosophical framework on the spectatorship of sport, focusing on the defining dichotomy between the purist and the partisan, as articulated in the book Watching Sport: Aesthetics, Ethics and Emotion. Mumford's intervention marks a deliberate shift in emphasis from the traditional focus on athletic participation to the complex and philosophically rich experience of the spectator's aesthetic gaze. The purist is conceptually characterized by a rational, detached, and disinterested appreciation of technique, strategic complexity, and aesthetic excellence, an ethos deeply resonant with the Kantian ideal of aesthetic judgment "without interest". Conversely, the partisan is defined by profound emotional, personal, and collective investment, evaluating the game primarily by team's outcome, thereby reflecting a Dionysian, ecstatic, and communal form of participation. Through an in-depth comparative analysis, the authors juxtapose Mumford's key distinction with aesthetic and phenomenological theories of Kant, Nietzsche, Dewey, Merleau-Ponty, Gadamer, and Danto, thereby illuminating the profound philosophical and ethical dimensions embedded within the sporting spectacle. The argument then progresses to a critical reassessment of Mumford's dichotomy, questioning the feasibility and desirability of pure aesthetic detachment, emphasizing the inseparable social, collective, embodied, and performative aspects of the sports viewing experience. It is argued that the purist and the partisan are more effectively understood as dynamic poles on a continuous spectrum of spectatorship nizing Mumford's significant and lasting contribution to the philosophy of sport, which commercial and competitive interests.
В статье рассматривается вопрос влияния философских концепций на психопатологический дискурс в период его формирования в XVII–XIX вв. Показано, что философия Нового времени повлияла на формирование языка психопатологии, на становление ее категориального аппарата (включая понятия бессознательного, тождества личности, расщепления сознания, схизиса) и предложила модели субъектности, ставшие основой клинической феноменологии. Основное внимание уделено рецепции идей И. Канта в психопатологии. Показано, что понятие трансцендентального единства апперцепции выступает в философской психопатологии как инструмент для анализа расстройств идентичности, деперсонализации, шизофрении и иных форм нарушения и утраты субъектности. Описываются два пути рецепции кантовских идей в психопатологии, отражающие ориентацию на статику либо динамику болезни и соответствующие двум «метафорам субъектности»: пространственной и темпоральной. В первом случае акцент делается на единстве сознания и, соответственно, процессах «распада», а во втором – на актах конституирования субъектности и, соответственно, на утрате усилия по поддержанию единства сознания. Развивается идея «усилия во времени», связывающая кантовское понимание единства сознания с экзистенциальным опытом субъекта, принужденного постоянно заново собирать и удерживать себя в акте становления. Кантовская философия представляется как парадигма, позволяющая реконструировать и осмыслять феномены психической патологии в их антропологической и эпистемологической перспективе.
В статье рассматривается рецепция философских идей А.Ф. Лосева современными зарубежными авторами. Выделен ряд понятий Лосева, которым уделяется наибольшее внимание исследователей. Показано, что отечественный философ квалифицируется частью западных ученых как проводник интуиции целостного знания, а его философский проект – как логос «византийско-русского» типа, тяготеющий к Всеединству и тем потенциально привлекательный для носителей «классического западного логоса», обнаруживающего ряд эпистемологически значимых недостатков. Из этой перспективы философская программа Лосева прочитывается частью ученых как своего рода «критика отвлеченных начал», предохраняющая знание от дробления дискурсивными практиками исключения. Автор статьи прослеживает, как эта интуиция преобразуется в эпистемологические, коммуникативно- и историко-философские изыскания в проектах современных исследователей. Утверждается, что осуществленная в проанализированных работах инструментализация идей Лосева отвечает внутренней установке самого философа.
Статья посвящена исследованию понятия феноменального единства сознания в современной дискуссии, которое тесным образом связано с мереологической метафорой, т.е. метафорическим применением понятий «целого» и «части» к сознательным состояниям. В начале статьи рассматривается понятие феноменального единства в связи с мереологической метафорой. Затем автор демонстрирует отличие феноменального единства от других типов: субъектного и объектного. После этого излагаются основные философские подходы к анализу феноменального единства сознания: атомизм Б. Дэйнтона, холизм Т. Бэйна, подход единого поля Дж. Сёрла и подход «одного опыта» М. Тая. Все рассмотренные подходы так или иначе имеют дело с метафорами, описывающими отношения между частями и целым. Это касается даже подхода Тая, отрицающего мереологическую метафору состояний, поскольку его подход все еще имеет дело с мереологической метафорой содержания этих состояний. После обзора подходов приводится классификация метафор, которые применяются в этих подходах. Проводится различие между явной и неявной мереологическими метафорами, между метафорами, применяемыми более и менее буквально, между мереологической и топологической метафорами. Предложенный анализ позволяет уточнить и дополнить существующие способы описания феноменального единства сознания, провести более четкое различение холистических и атомистических подходов, а также выделить специфику подходов Бэйна, Дэйнтона, Сёрла и Тая по отношению друг к другу.
Данная публикация представляет собой комментарий к переводу статьи Николаса Хамфри «Redder than Red. Illusionism or Phenomenal Surrealism?», где он предлагает, как может показаться, альтернативный иллюзионистской теории сознания подход – феноменальный сюрреализм. Его главная идея заключается в том, что наш субъективный опыт более реален, чем объективная реальность, поскольку в последней нет, например, смешного, прекрасного или страшного – того, что возникает в результате нашего субъективного схватывания этой реальности. Однако автор комментария полагает, что на самом деле сюрреализм – это лишь иной способ формулировки иллюзионизма. Дело в том, что сюрреализм отрицает не существование феноменального сознания, а правильность используемого реалистами определения, из-за чего может показаться, что это реалистическая теория. Хамфри переопределяет понятие феноменальности, в результате чего она оказывается субъективной стороной объективных физических процессов, возникающих в ходе реакций на стимулы, а аномальные квалитативные свойства присущи лишь субъективной стороне этих реакций. Таким образом, тезис Хамфри идентичен тому, с чем согласны иллюзионисты – субъективно нам кажется, что мы обладаем феноменальным сознанием, но в реальности его не существует. Главное отличие между этими двумя подходами состоит в том, что Хамфри делает акцент именно на этой субъективной стороне переживаний – они насыщеннее объективной реальности, они сюрреальны. Иными словами, именно в субъективной стороне репрезентации шутка ощущается как смешная, а картина – как красивая (в терминах иллюзионистов, интроспективная репрезентация физических процессов ощущается нами так, будто мы обладаем феноменальным сознанием).
В статье рассматривается одна из ключевых проблем философии российской истории, связанная с оценкой политических и моральных следствий декабрьского восстания 1825 г. Показывается, что декабрьский заговор аристократии разрушил патриотический консенсус между властью и обществом, сложившийся после победы в Отечественной войне 1812 г., что стало тяжелой моральной травмой для образованного класса. Драматические последствия столкновения внутри элиты привели к трансформации общественного самосознания и во многом определили направление развития отечественной мысли в XIX – начале ХХ в. В центре внимания статьи – выстраиваемый в русской мысли дискурс об общественном идеале и способах его достижения. Анализируются две линии трактовки логики исторического движения России. Определяется, что радикальная линия, вдохновлявшаяся идеалами социальной революции, допускавшая свержение монархического строя и убийство императора как необходимый и морально оправданный элемент политической борьбы во имя высших идеалов свободы и справедливости, имела свое историческое завершение в большевистском перевороте; тогда как либерально-консервативная линия, отстаивавшая ценности русского просвещения и прогрессизма, оказалась политически слабой и не смогла противостоять радикалам. Выдвигается тезис, что интеллектуальным следствием этого идейного противостояния стал вопрос о моральной и политической ответственности образованного класса за судьбу России, выразивший травматическую реакцию русских мыслителей на события трех революций начала ХХ в.
Ощущения представляют собой наше субъективное «схватывание» сенсорной стимуляции – то, какие чувства вызывают красный свет, падающий на сетчатку, соль, растворяющаяся на языке, шип, впивающийся в кожу. Они передают – на языке феноменальных свойств, – каков этот опыт для нас. Поскольку они выражают реальность этого субъективного отношения, их нельзя считать иллюзорными. Это отношение, каким бы магическим оно ни казалось, не представляется как нечто, чем оно не является. Как бы то ни было, оно представляется как нечто «сверхреальное».
Статья посвящена экспликации фундаментальных установок Николая Гартмана и Василия Сеземана, определяющих специфику их эстетических концепций. Сравнительный анализ «Эстетики» Н. Гартмана и «Эстетики» В. Сеземана предпринят с целью подтверждения или опровержения предположения о близости эстетических теорий авторов и сходной роли эстетики в выстраиваемых ими философских системах. Основанием для этого предположения стали в высшей мере сходные обстоятельства социально-культурного и академического формирования взглядов этих двух мыслителей, траектории их научного развития. В ходе анализа обеих «Эстетик» определены фундаментальные философские и методологические позиции авторов, обусловливающие специфику каждой из работ, показана самобытность представленных теорий, определено место и роль эстетики в системах философии Н. Гартмана и В. Сеземана. Основой эстетической концепции Н. Гартмана является идея слоев, она разрабатывается автором и в отношении эстетического акта (эстетического созерцания), и в отношении произведения искусства; идея слоев обеспечивает единство его философской системы. Ключевым для эстетической концепции Сеземана становится понятие установки, которое, как и многослойность у Гартмана, выполняет двойную функцию: она есть основание эстетической концепции и одновременно понятие, обеспечивающее единство философской системы. В ходе исследования опровергнуто предположение о возможном сходстве эстетических теорий авторов и продемонстрировано, что в логически и методологически выстроенных системах философии Н. Гартмана и В. Сеземана эстетика не только выполняет разные функции, но и как отдельный раздел системы фундирована различными философскими установками авторов.
The article examines the status of philosophical prediction as a distinct type of historiosophical discourse. The specificity of such prediction is analyzed through the case study of N.A. Berdyaev's work "The New Middle Ages", published in 1924. It presents a substantive vision of an impending era, characterized by a revival of a religious worldview. The article emphasizes the relevance of Berdyaev's work for 21st-century debates, particularly concerning the theory of post-secularity. The focus of the research is not on verifying the prediction's accuracy but on elucidating the structure and specificity of philosophical prediction itself. In analyzing its essential features author systematically examines: 1) the problem of criteria and temporal horizons for prediction's fulfillment; 2) the dichotomy of explicit and implicit meaning within the historiosophical concept; 3) the role of metaphors ("day-night") and analogies ("the Middle Ages") in epochal thinking; 4) the personal and performative aspects of philosopher's prophetic role; 5) the formulation of specific demands addressed to humanity, and their feasibility. The study contextualizes Berdyaev's prophetic thought within the intellectual tradition of Russian philosophy, arguing that the work "The New Middle Ages" constitutes not merely a forecast of future events, but an act of philosophical participation in history. The model of philosophical prediction derived from this analysis opens avenues for further study and comparison of prognostic statements across other intellectual traditions.
The paper deals with the concept of harm that is crucial for normative ethics and moral evaluation. This concept is used to characterise some prohibited actions and conditions moral recipients requiring a response from moral agents. Contemporary ethics has attempted to answer the question 'What is harm?' and to find a correct algorithm for identifying harming actions (more broadly, harming events). Three main approaches to understanding harm has been proposed: comparative temporal, comparative counterfactual, non-comparative. The first two interpret harm as a reduction in the recipient's level well-being, the third as the recipient's loss of standard human capacities and basic goods. Each of these approaches encounters cases in which its evaluation of actions or events diverges from intuitive moral judgments. Each of them attempts to overcome this difficulty through partial modifications. The results, however, are hardly satisfactory. Hence the suggestion that the concept of harm should be discarded. The author demonstrates the impossibility of such a solution because of the embeddedness of normative distinctions related to harm in moral experience. In addition, he argues that the existence of different and lacking strict unity algorithms for identifying harm corresponds to the role of normative criteria in moral decision-making.
The problems of cognitive biases never stop worrying the minds of specialists from different fields. This article demonstrates the contribution that logical-philosophical research can make to the studies of these issues. Due to its strict nature, logic exposes problems that may go unnoticed within psychology. We discuss the logical modeling of cognitive biases, such as framing effects. In general, these effects refer to the fact that people choose different solutions to a problem depending on how the problem is formulated. Using the solutions offered by modal and non-monotonic approaches as examples, we not only consider the advantages and disadvantages of each, but also highlight their critical significance for cognitive investigations. For instance, epistemic modal logics, by adopting a too narrow understanding of framing effects, reduce them to the agent's capacity to hold different beliefs with respect to equivalent statements. Moreover, these logics point to excessive ontologisation of explanatory schemes: when modeling framing effects, they presuppose initial modeling of Systems' operations, which in reality are merely convenient metaphors for a set of observed phenomena. Similar problems can be found in the field of cognitive science as well. Nonmonotonic logics provide a broader perspective on framing effects, as their core characteristic is the different sequence in which information is encountered. They draw attention not only to the informational but also to the logical (non-)equivalence of different frames, raising the question of evaluating the initial equivalence of alternatives. It generates new questions for understanding framing effects in cognitive science.
The article analyzes the attempt to create a holistic doctrine of the historical process, undertaken by the German philosopher and Hebraist Franz Joseph Molitor (1779-1860). Molitor's views, expressed in his major work, "The Philosophy of History, or On Tradition" (1827-1857), were based both on the philosophical ideas of Schelling and the concepts of Jewish mysticism (Kabbalah). An expert in Hebrew and Aramaic, Molitor devoted most of his life to the study of Judaism and Kabbalah. He views human history as part of a universal sacred history, the core element of which is revelation as a continuous, ongoing process. The scientific study of history, according to Molitor, becomes possible thanks to the presence of a reliable tradition manifested in the cultural heritage of many peoples and preserved in its purest form in Kabbalah. Using ideas drawn from Jewish religious, philosophical, and mystical writings, Molitor rethinks the place of Christianity and Judaism in human history and culture, believing that Christian theology cannot achieve its goals without a serious engagement with the tradition of Jewish mysticism. The appendices to the article contain a short biography of Molitor and fragments of a Russian translation of his book from the mid-19th century, preserved in the Manuscript Department of the Russian State Library, as well as a translation of several letters from Molitor, Schelling, and Baader related to work on the "Philosophy of History" and its religious and philosophical ideas.
Organ donation is an extremely complex issue not only from a medical standpoint but also from socio-humanitarian and ethical perspectives. One of the most significant challenges is the severe shortage of donor organs. Resolving this challenge and developing strategies to improve the accessibility of transplantation as a medical service are tasks that require efforts from both medical professionals and philosophers, ethicists, policy-makers, and representatives of other disciplines capable of contributing to the clarification and popularization of donation. However, proposals to create a market structure often emerge as a potential solution to the severe shortage of donor organs. Proponents suggest that such a structure, through direct or indirect material incentives and market self-regulation, could increase the supply of organs for transplantation or even fully resolve the problem of their acute shortage. These proposed market models conflict with the concept of an organ as a "gift of life," wherein the act of donation should remain financially neutral. At the same time, the emergence of ideas for non-market regulation-often understood as a kind of "market without money," where direct monetary incentives are replaced by compensations, tax benefits, or reduced working hours-reflects a softening of radical market rhetoric. This article examines all three models: the creation of a market, non-market regulation, and the "organ as a gift" model. Based on the analysis, the following conclusions are drawn. First, the practice of non-market regulation can be analyzed as part of a strategy to form a market for donor organs. Second, there is insufficient data on the actual effectiveness of the market model to conclude that it can solve the organ donor shortage, and the market model is used as the last argument in the debate. Third, both the market model and non-market regulation generate more ethical and social problems than the "organ as a gift" model.
The article examines the period of K.N. Leont’ev’s work in the early 1860s – mid-1870s, which contains diametrically opposed assessments regarding the implementation of Alexander II’s reforms and their cultural-political result. The characteristic influence of these assessments on the formation of Leont’ev’s later philosophy is revealed. The article shows that the change in the philosopher’s views was determined by his ideas about how much cultural benefit or cultural harm emanating from reforms is distributed between their direct beneficiaries and society as a whole. Initially, Leont’ev advocated harmonizing contacts between lower and upper classes in the hope for changing latter’s life, but later abruptly changed his views when he saw that this hope was unfeasible. On the other hand, the article defines the main contradiction that arises when one interprets Leont’ev as a reactionary socio-political observer and educator. The author proves that political esotericism, which is expressed in the socially enforced inequality of knowledge and of which Leont’ev was a supporter by the mid-1870s, actually differs from the understanding of truth that exists within Christianity, which apologist the Russian philosopher tried to be. While truth in Christianity is an eternal Person, Who reveals Himself only to those who are ready to enter into communion with Him, political esotericism is a relativistic tool to preserve knowledge, which is limited by existence of the specific regime. Therefore, it is proclaimed that the success of Leont’ev’s further metaphysical-theological interpretations will depend on the understanding of his interpreters that he had contradictorily aspired to think about history while being in the area of biblical meaning and at the same time to postpone the solution of the original soteriological problem through political and historical means.
This article explores the epistemological aspects of emotions, focusing on their construction as objects of control. It examines practices where emotional regulation is particularly significant, such as addiction treatment, psychotherapy, and emotional and moral enhancement practices. The article traces a historical shift from a generalized typology of normative emotions to a distinction between private emotional experiences and the recognition of non-normative emotions as essential components of “emotional regimes”. Psychotherapy, especially in addiction contexts, has contributed to this shift, highlighting the temporal dimension of emotional experience. This temporal aspect reveals the complexities of self-regulation in individuals with addictions, where the desire for emotional control often results in a diminished capacity for independent regulation. The article analyzes how discussions surrounding addiction have influenced the interaction between therapeutic culture and human enhancement practices. It argues that normative frameworks for emotional control, shaped by addiction discourse, increasingly emphasize the temporality of emotional change rather than relying on standard classifications of emotional states. Psychotherapy, in contrast to pharmacological approaches in self-enhancement, emphasizes working with emotional patterns, analyzing external influences, and understanding the personal and temporal dynamics of emotional control. This approach offers a fresh perspective on emotional self-enhancement practices.
