В научный оборот вводятся бронзовый нож и каменный топор, случайно обнаруженные в разное время в пределах Иглинского района Башкортостана. Оба предмета хранятся в Национальном музее РБ и экспонируются в зале «Археология Башкортостана. Эпоха бронзы». Местонахождения изготовленных в позднем бронзовом веке артефактов разделяет чуть более 20 км. Нож двулезвийный с удлиненным узким черенком с подтреугольной пяткой и уступчатым переходом к узкому длинному клинку иволистной формы ромбического профиля. Клинок ножа слегка асимметричный, со стороны одного из лезвий была предпринята попытка оформить на клинке неглубокий перехват и перекрестье при переходе от клинка к черенку. Со стороны другого лезвия следы перехвата отсутствуют, а клинок переходит к черенку через плавный уступ. Морфологические особенности ножа позволяют определить его промежуточную позицию между типами III-1 и III-8 по типологии А.Д. Дегтяревой и Н.В. Рындиной, получившими широкое распространение в культурах ПБВ-1 евразийской степи и лесостепи. Заметная доля олова в сплаве металла, установленная по результатам РФА-анализа, может указывать на петровскую традицию изготовления ножа. Каменный топор с двумя желобками на обухе и выемкой у основания, сработанный из сырья, добытого на восточном склоне Южного Урала, находит редкие аналогии среди случайных находок, связываемых с синташтинскими и петровскими древностями. Топор изготовлен при помощи техники пикетажа и абразивной обработки. Трасологические исследования топора позволили предположить, что он относительно недолгое время применялся для рыхления грунта. Местонахождение обоих предметов в Башкирском Приуралье может объясняться наличием связей между зауральским населением синташтинской и петровской культур с приуральским позднеабашевским, немногочисленные свидетельства которого обнаружены на Акбердинском I поселении, расположенном также в пределах Иглинского района РБ, в 20–40 км юго-западнее рассматриваемых находок.
В научный оборот вводятся материалы охранно-спасательных исследований на Старочутинской стоянке, расположенной на левом берегу р. Ик в Бавлинском районе Республики Татарстан. В двух раскопах общей площадью 1620 м2 вскрыты две крупные наземные постройки срубной культуры. Постройка 1 из раскопа 1 реконструируется как длинное, более 40 м, разделенное на две основных части и достаточно широкое (10 м основная часть + 8 м западная пристройка) сооружение. Котлован постройки незначительно заглублен в материк (до 20 см в центральной части). Постройка 2 из раскопа 2 реконструируется как средних размеров (более 20 м в длину и более 8 м в ширину) сооружение. Котлован постройки 2 заглублен в материк до 40 см в центральной части. Вдоль длинных стенок построек отмечены ряды столбовых ям. В центральной части построек 1 и 2 были зафиксированы глубокие хозяйственные ямы, которые могут быть интерпретированы также как колодцы. Подавляющая часть находок (развалы керамических сосудов, металлические и костяные изделия) сосредоточена в центральной части построек рядом с крупными ямами. Помимо керамики срубной культуры, на поселении выявлено большое количество свидетельств металлообработки – шлаки, слиток, ошлакованная керамика, глиняная литейная форма для отливки крестообразных подвесок. Также зафиксирован ряд костяных изделий, среди которых выделяется 6 зубьев от т.н. гребня-карды, сложенных в ямку в центральной части постройки 1. По углю из столбовой ямы и дереву из колодца постройки 2 получены две близкие AMS 14С даты, калиброванные значения которых с вероятностью 2σ определены в интервале 1774–1541 кал. л. до н.э. (92 %) и 1767–1539 кал. л. до н.э. (94 %). По датам, а также особенностям домостроительства, керамическим, костяным и металлическим изделиям данный памятник следует отнести к развитому этапу лесостепной срубной культуры Среднего Поволжья.
В статье рассматриваются межрегиональные и локальные связи между сообществами белозерской культуры Северного Причерноморья. Их наличие ранее было прослежено по данным сравнительной типологии (металлические изделия, частично керамика, изделия из разных материалов) и картирования. Новейшие исследования на основе изотопных геохимических маркеров (87Sr/86Sr) подтвердили мобильность людей из прибрежного морского поселка Бай-Кият I (Северо-Западный Крым). Впервые проведено археометрическое изучение керамики из поселений и могильников степной зоны (устье Южного Буга, Нижнее Поднепровье, Северо-Западный Крым). Отмечены схожие рецептуры формовочной массы для изготовления керамики на городище Дикий Сад (устье Южного Буга) и в Широчанском могильнике (Нижнее Поднепровье). На этих и других памятниках также выявлены керамические импорты: часть из них (Бай-Кият I) поступила из Карпато-Дунайского региона, тогда как поиск происхождения других продолжается. Установлено, что к числу маркеров керамической продукции носителей белозерской культуры можно отнести добавку дробленой кости в составе формовочной массы. На основе анализа имеющихся данных сделан вывод о диверсификации в хозяйственной и производственной деятельности населения позднего этапа белозерской культуры, вследствие чего появилась сеть небольших и разнообразных производств на местах и усилились локальные связи по обмену этой продукцией. Изучение археологических материалов при помощи комплекса прецизионных аналитических методов в сопоставлении с данными сравнительной типологии и картирования подтвердило наличие в ареале белозерской культуры разнообразных, многовекторных межрегиональных и локальных связей, интенсивность которых была достаточно высокой. Это объясняет гетерогенность и мозаичность белозерской культуры, но также является свидетельством упадка прежних налаженных путей взаимодействия между разными сообществами в Юго-Восточной Европе и Северном Причерноморье. Переориентация внешних связей и существенное расширение локальных контактов наряду со многими другими данными (кризис металлопроизводства, трансферт технологий и инновации в нескольких технологических сферах, связанных с освоением древними мастерами высоких температур (биметаллические/железно-бронзовые изделия, сырцовая сталь и настоящее рудничное железо, «белозерское» стекло, качественная лощеная керамика) являются важнейшими характеристиками финала эпохи бронзы в древней Европе.
В работе впервые представлен комплекс каменных орудий алакульской культуры Южного Зауралья, использовавшийся на медных месторождениях. Источником выступает коллекция из раскопок рудника Воровская Яма (Кизильский район Челябинской области), который отрабатывался в XVII-XVI вв. до н.э. Для 83 предметов выполнена функциональная атрибуция методом трасологического анализа, петрографическое исследование и планиграфическое распределение на площадке поселка горняков. Петрофонд коллекции представлен 11 горными породами, среди которых преобладают базальт, андезибазальт, серпентинит, алевролит. Подавляющее большинство источников сырья доступно в ближайших окрестностях рудника (до 5–7 км). В своем выборе горняки руководствовались утилитарным подходом, подбирая породы под функцию: для ударных орудий (кайла, молоты) – твердые базальты и андезибазальты, для работы по относительно мягкому грунту (мотыги) –более мягкие породы, для литейных форм – мягкий серпентинит, удобный в обработке. На основании морфологии и особенностей следов выделены и подробно охарактеризованы три функциональные группы орудий: горнодобывающие (40 ед.), горно-обогатительные (22 ед.), металлообрабатывающие (5 ед.). Спектр выявленных технологических операций отражает полный цикл производства на руднике – от добычи руды и её обогащения и до металлообрабатывающих операций, хотя масштаб последних был невелик. Планиграфически орудия тяготеют преимущественно к площадкам построек и к зоне утилизации бытовых отходов (древнему отвалу). Но чёткого разделения на разные по назначению производственные зоны (например, только добыча или только обогащение) не прослеживается, что указывает на выполнение различных технологических операций непосредственно одних и тех же участках поселения. Получены предварительные выводы о специфике орудийного комплекса рудника Воровская Яма в сравнении с другими срубно-алакульскими производственными памятниками. Она заключается в широком использовании разнообразных местных пород, преобладании орудий горнодобывающего цикла, а также в полном отсутствии костяных орудий для мокрого обогащения руды и других технологических операций, которые фиксируются на ряде синхронных памятников.
Анализируются металлопроизводственные системы коптяковской культуры эпохи бронзы и иткульской раннего железного века, сформировавшихся в горно-лесном Зауралье в среде населения, преимущественно присваивающего образа жизни. Обе системы характеризуются высоким уровнем развития горно-металлургического производства по отношению к сопредельным регионам Северной Евразии. Интенсивным промышленным освоением горно-лесного Зауралья в Новое и Новейшее время уничтожено большинство древних рудников, поэтому поиски основных аргументов, связанных с вопросами сырьевой базы древнего металлопроизводства, лежат в области извлечения информации из имеющихся артефактов. Широкий ассортимент высокотехнологичных бронзовых орудий и отходов металлопроизводства коптяковской культуры резко диссонирует со скудными данными о производственных площадках. Поэтому мы вынуждены искать нетривиальные подходы к реконструкции металлопроизводственных структур. Археологической информации об организации металлопроизводства иткульской культуры на порядок больше, на поселениях и городищах исследованы комплексы плавильных печей разных типов, колоссальное количество шлаков и т.п. В данной работе авторы обращаются к сопоставлению металлических изделий коптяковской культуры II тыс. до н.э. с неопределенными источниками металлургического сырья и артефактов иткульской культуры I тыс. до н.э., определенно связанных с местными меднорудными источниками. В статье подводятся итоги многолетней работы авторов по организации и проведению прецизионных естественнонаучных анализов наиболее репрезентативных образцов руд Среднеуральского горно-металлургического центра, а также металла коптяковской и иткульской культур методами масс-спектрометрии с индуктивно связанной плазмой (ИСП-МС), включая определение изотопного состава свинца, электронно-зондового микроанализа (ЭЗМА) и др. Систематизация этих данных современными средствами статистической обработки информации позволяет констатировать близость сырьевых источников металлургического производства обеих культур. Парадоксально близки оказываются и иные аспекты металлопроизводственных структур коптяковско-сейминского и иткульского очагов. В горнодобывающей сфере и металлопроизводстве в том и другом очаге оказалась задействована основная часть полиэтнического населения, рыболовство и охота функционировали в качестве подсобных сезонных промыслов, производимая продукция, хотя и различалась по ассортименту, ориентировалась на широкий круг потребителей за пределами культурного ареала в таежной зоне, лесостепи и степных регионах Урала, а также сопредельных регионов, – металл обменивался на продукты животноводства. Оба очага уходят с исторической арены с утратой потребителей металла в периоды переселенческой активности на более южных лесостепных и степных территориях Северной Евразии.
Представлены результаты изучения остеологических материалов, собранных в ходе раскопок поселения срубной культуры Федоровское – крупнейшего исследованного бытового памятника позднего бронзового века в Среднем Поволжье. На его территории изучены три жилищных комплекса с остатками котлованов полуназемных построек и хозяйственными ямами различного функционального назначения. На памятнике собрана представительная остеологическая коллекция, включающая около 12 тысяч экземпляров костей животных. В коллекции присутствуют кости крупного рогатого скота, мелкого рогатого скота, лошади, свиньи, собаки, лося, волка, лисицы, зайца, сурка, суслика, мелких млекопитающих, птиц, рыб, раковины моллюсков. Кости птиц принадлежат грачу и тетереву, кости рыб – белуге и русскому осетру. На основании анализа возраста забоя домашних копытных выявлены несколько направлений в их эксплуатации. Разведение крупного и мелкого рогатого скота было связано с получением мясных и молочных продуктов, лошадей содержали, преимущественно, для использования в качестве рабочих животных, свинью разводили с целью получения мяса. Определение сезона забоя домашних копытных показало, что люди проживали на поселении круглый год. Забой скота был приурочен, преимущественно, к холодному сезону года. Охота и рыболовство у жителей поселения Федоровское, по всей видимости, носили эпизодический характер и не играли существенной роли в их жизнеобеспечении. Остеологические спектры в рамках выделенных жилищных комплексов оказались отличными друг от друга. Предположительно это могло быть связано с их разной хронологией или с хозяйственной специализацией отдельных домохозяйств в рамках одного поселения. Оценка размеров домашних копытных на Федоровском поселении показала, что они соответствуют размерным характеристикам скота на памятниках бронзового века в Среднем Поволжье и Волго-Уралье. Небольшое количество зафиксированных патологических изменений на костях свидетельствует о благоприятных условиях содержания животных на изученном памятнике. Сравнение основных параметров остеологической коллекции поселения Федоровское с аналогичными данными на памятниках срубной культуры в восточноевропейской степи позволили выявить сходные направления в эксплуатации домашних копытных и предположить существование разных моделей их содержания.
Исследователи часто рассматривают федоровскую культуру как субкультурное явление, в поддержку этой позиции приводится несколько аргументов: отсутствие поселений, где федоровская керамика составляла бы значительную часть коллекции, синхронность алакульской культуре по данным радиоуглеродной хронологии, а также биритуализм некоторых погребальных комплексов Зауралья. Отличия федоровского погребального обряда от алакульского весьма разительны, что может являться свидетельством намеренной сепарации одной части социума от другой. Отличия могут выражаться и в сознательном выборе иной заупокойной пищи для погребальных ритуалов. Целью статьи является реконструкция продуктов питания, используемых в погребальной обрядности федоровской культуры. В рамках статьи методом газовой хроматографии с масс-спектрометрией (ГХ-МС) в федоровской керамике из погребений курганного могильника Звягино-1были идентифицированы жирные кислоты; проведен фосфатный анализ грунта из заполнения керамических сосудов; проанализированы значения стабильных изотопов азота и углерода в костной ткани домашних животных из могильника Звягино-1 для сравнения с показателями скота ближайшего поселения алакульской культуры Звягино-4 и других алакульских памятников. Результаты исследования демонстрируют, что в погребальном обряде присутствуют кости лошади, КРС и МРС. В сосудах по данным ГХ-МС были продукты питания, содержавшие животные жиры жвачных парнокопытных, фосфатный анализ грунта из пары сосудов не противоречит этому. Вероятнее всего, речь идет о помещении в погребальный контекст продукции животноводства, что отражает ряд доступных продуктов питания, входивших и в повседневный рацион. Показатели стабильных изотопов азота и углерода в костях домашних животных из комплексов могильника демонстрируют, что часть из них имеет схожий изотопный сигнал с домашним скотом из культурного слоя алакульского поселения Звягино-4. Этот факт, вкупе с данными стабильных изотопов азота и углерода, позволяет предполагать, что для рассматриваемого коллектива характер напутственной пищи не способствовал сепарации субкультуры от основной части социума.
Изучение древней керамики в большинстве случаев начинается с ее систематизации – создания типологии или классификации. Решая эту задачу, исследователи сталкиваются с необходимостью выбрать разумный уровень детализации при разделении керамических форм на типы. Однако принципы, по которым можно обосновать такой выбор, разработаны в археологии слабо. Перспективным способом решения данной проблемы представляется поиск критериев для выявления в археологических памятниках сосудов «одного мастера». Под этим термином понимается посуда, вариативность которой не выходит за рамки случайных колебаний продукции, изготовленной одним и тем же человеком. Цель данного исследования – поиск и апробация количественных критериев для выявления изделий «одного мастера» по формам лепной посуды, которая составляет значительную часть керамических комплексов в археологических памятниках разного времени. Для решения этой задачи проанализировано около 40 экспериментальных индивидуальных серий лепных сосудов различных категорий – кувшины, горшки, банки, миски. Определены и проверены минимальные пороги попарного сходства форм сосудов, позволяющие с высокой степенью точности на экспериментальном материале находить изделия, принадлежащие руке одного и того же мастера. Проверка предложенной методики на археологическом материале – керамика срубной и алакульской культур Южного Урала, лепная посуда римского времени из Юго-Западного Крыма – показала ее способность выявлять серии сосудов и содержащих их комплексов, объединенные культурным или хронологическим единством. Таким образом, предлагаемые в статье приемы могут представлять интерес для широкого круга исследователей, занимающихся изучением древней керамики. Они могут оказаться особенно полезными в условиях неполноты историко-археологического контекста и недостатка данных, которые обычно используются для интерпретации керамических типологий и классификаций.
Среди археологов Южного Урала первой половины – середины ХХ в. рельефно выделяется фигура К.В. Сальникова (1900–1966). Выделяется он не только своим подчеркнуто академическим подходом к исследованию источников, но и общим горизонтом видения археологии и, наконец, масштабами вклада в археологию Урала в целом и Южного Урала в частности. Трудами К.В. Сальникова в конце 1940-х – начале 1960-х гг. была в той или иной степени создана актуальная и сегодня номенклатура основных культур и типов памятников бронзового и раннего железного веков Южного Урала. Научное творчество К.В. Сальникова, как исследователя древностей степных культур «андроновского круга» бронзового века Южного Урала, кратко охарактеризовано в трудах В.С. Стоколоса, Е.Е. Кузьминой и Н.Б. Виноградова. Роль К.В. Сальникова в выделении и исследовании срубной культуры Южного Урала упомянута в трудах В.С. Горбунова, черкаскульской культуры – в работах М.Ф. Обыденнова и А.Ф. Шорина. Краткое, но емкое изложение вклада К.В. Сальникова в изучение древностей раннего железного века Южного Зауралья выполнили А.Д. Таиров и Г.В. Бельтикова. Роль К.В. Сальникова в истории изучения бакальской культуры кратко охарактеризовали С.Г. Боталов, Е.В. Тидеман, А.А. Лукиных и М.П. Вохменцев. Однако все перечисленные авторы затрагивали проблему лишь применительно к конкретному периоду древней истории Южного Урала. До настоящего времени не было создано текста, обсуждающего масштабы вклада К.В. Сальникова в археологическое изучение Южного Урала в целом. А такие направления, как история археологии Южного Урала или популяризация археологических знаний применительно к региону, не обсуждались вовсе. Настоящая статья призвана в какой-то мере решить поставленные проблемы.
Существует известная разница между радиоуглеродными датами, и датами, основанными на исторической хронологии, и сегодня повсеместно принятыми являются именно радиоуглеродные даты несмотря на то, что исторические даты подтверждаются дендрохронологией. Имеется представление о том, что по мере увеличения количества современных AMS дат и совершенствования метода его недостатки будут преодолены. В настоящее время наиболее хорошо датированной культурой Северной Евразии является синташтинская, чей радиоуглеродный интервал составляет 2040–1740 гг. до н.э. Однако в системе Средней хронологии Месопотамии она датируется в пределах 1740–1600 гг. до н.э., не попадая даже в этот вероятностный интервал, и это провоцирует недоверие к интервалу, построенному на исторической хронологии. Для решения проблемы была показана система иных культур этого периода (доно-волжская абашевская, раннесрубная, срубная, алакульская, сейминско-турбинские комплексы) и последовательность событий, приводивших к тем или иным культурным трансформациям. Эти события были привязаны к 11 независимым друг от друга источникам, которые можно использовать для построения хронологии: гляциохронологиям Гренландии и Антарктиды, дендрохронологиям юго-запада США, Северной Европы, Альпийской зоны, Анатолии и Ямала, историческим хронологиям Египта, Месопотамии и Китая, а также байесовской статистике AMS дат. Все они хорошо согласуются друг с другом и позволяют построить хорошо сбалансированную хронологическую систему, в которой каждый этап начинается с определенного хорошо датированного события: около 1740 г. до н.э. – формирование синташтинской культуры, 1654/1650 г. до н.э. – распространение сейминско-турбинской традиции в Центральную Европу, 1628 г. до н.э. – формирование доно-волжской абашевской культуры, около 1600 г. до н.э. – начало раннесрубной культуры, 1560 г. до н.э. – формирование классических этапов срубной и алакульской культур. Причиной удревнения радиоуглеродных интервалов является формирование вулканических стратосферных аэрозолей, препятствующих образованию изотопа 14C в верхних слоях атмосферы.
Анализируются все изученные в настоящее время большие курганы ямной культуры с территории Волго-Уралья. Исследуемые курганы располагались в пойменной зоне и на первых надпойменных террасах рек Урал, Самара и их притоков, что связано с локализацией летних пастбищ, богатой кормовой базой в широких поймах этих рек и на ближайших водоразделах. На основании данных стратиграфии и палеопочвоведения прослежены основные архитектурные элементы конструкций и строительные приемы сооружения монументальных комплексов ямной культуры Волго-Уралья. Главной особенностью монументальных комплексов ямной культуры являются их большие размеры. Сама конструкция однородная и сооружена если не в один прием, то в короткий промежуток времени над единственным центральным захоронением вождя. В курганах отсутствуют поздние досыпки и впускные погребения раннего и среднего бронзового века. Большинство курганов имели выраженные в рельефе округлые замкнутые кольцевые рвы. Получены данные о том, что курганы – это архитектурные сооружения, которые строились населением ямной культуры с использованием специальных технологий, приемов и готового строительного материала. Подобная архитектура монументальных курганов позволяет считать их не просто местом погребения вождя, а центром религиозных собраний, практической целью которого было объединение скотоводческих коллективов, а также маркирование выгодных пастбищных угодий в связи с сезонными перекочевками. Истоки и сама идея монументальной курганной архитектуры в раннем бронзовом веке, вероятно, связаны с носителями майкопской, а затем и усатовской культур. Появление подобных сооружений в ямной культуре непосредственно связано с социально-экономическими и религиозными процессами, происходившими в обществе населения ямной культуры в III тыс. до н.э. Они являлись отражением прогресса в сфере религиозных представлений, которые воплощались в пышных погребальных процессиях вождей-лидеров. Трудовые затраты и символизм артефактов в погребениях лидеров позволяют предполагать для населения ямной культуры преполитарную ступень развития общества, при которой символика труда в обществе много значила для высшего престижа лидера.
В данной статье обобщены материалы исследований памятников андроновской культурно-исторической общности в Синьцзяне. Анализ имеющихся материалов позволяет полагать, что проникновение андроновского населения на территорию Синьцзяна происходило по трем основным направлениям: по долинам рек Иртыш и Или, а также через Памир. В результате в регионе сформировалось четыре локальных района их распространения. На основе культурной специфики отдельных районов в рамках андроновской культурно-исторической общности выделяются, по меньшей мере, три археологические культуры: цзижэньтайгоукоу, адуньцяолу и сябаньди. Хронология этих культур укладывается в рамки первой половины II тыс. до н.э., что согласуется с новыми данными по датированию памятников Семиречья (Казахстан). Исходя из того, что памятники андроновской культурной общности в Синьцзяне сосредоточены преимущественно в его западной части, мы считаем, что влияние андроновской культуры на культуру Шан было весьма ограниченным, по крайней мере, в области металлургии оно не прослеживается отчетливо. Основным же маршрутом возможных контактов, вероятно, являлись Монгольское плато и северные районы Китая.
The research enhances the scholarly discourse with a bronze dagger and a stone axe accidentally discovered at different times within Iglinsky District, Bashkortostan. Both items are kept by the National Museum of the Republic of Bashkortostan and displayed at the Archaeology of Bashkortostan. Bronze Age hall. The discovery places of these Late Bronze artifacts are situated slightly over 20 km apart. The dagger has an elongated tang with a triangular-ish shoulder and a benched double blade. The blade is shaped as a willow leaf and has a diamond-shaped profile. The blade is slightly asymmetrical. One side features an attempted shallow choil and prominent shoulders between the blade and the tang. The other side has no similar traces; the transition between the tang and the blade is slightly ragged. The dagger's morphological peculiarities allow to attribute it to somewhere between III-1 type and III-8 type according to A.D. Degtyareva and N.V. Ryndina's typology. These types are common for LBA-1 cultures in the Eurasian steppe and forest-steppe. The metal alloy contains a substantial amount of tin according to the X-ray fluorescence tests. This may attribute the dagger workmanship tradition to the Petrovka culture. The stone axe has two grooves on the butt and a chamfered head. The axe is made of the material obtained at the Southern Urals eastern slope. The axe finds rare equivalents among accidental finds associated with Sintashta and Petrovka antiquities. The axe is produced with the pecking technique and abrasive surface treatment. The traceology findings suggest that the axe was used for soil loosening for a short time. The initial places of discovery for both items in the Bashkir Fore-Urals are justified by the relations between the Transural Sintashta and Petrovka people and the Fore-Ural Late-Abashevo people. There is a little evidence of such relations explored at Akberdinskoe I settlement in Iglinsky District, the Republic of Bashkortostan. The settlement is situated 20-40 km south-west from the finds in question.
The personality of K.V. Salnikov (1900–1966) stands out prominently among the Southern Urals archaeologists of the first half through the middle of the 20th century. He stands out not only for his distinctly academic approach to studying sources, but also for his broad vision of archaeology and for the scale of his contribution to the archaeology of the Urals as a whole and the Southern Urals in particular. The chronology of the main archeological cultures and types of sites of the Bronze and Early Iron Age, which is still relevant today, was proposed by K.V. Salnikov in the late 1940s – early 1960s. The scholarly work of K.V. Salnikov as a researcher of the antiquities of the steppe cultures of the "Andronovo circle" of the Southern Urals Bronze Age has been briefly characterized in the works of V.S. Stokolos, E.E. Kuzmina, and N.B. Vinogradov. The role of K.V. Salnikov in identifying and studying the Southern Urals Srubnaya culture is mentioned in the works of V.S. Gorbunov. Mr. Salnikov’s role in identifying and studying the Southern Urals Cherkaskul culture is acknowledged in the works of M.F. Obydennov and A.F. Shorin. A brief but concise summary of K.V. Salnikov's contribution to studying the Early Iron Age antiquities of the Southern Trans-Urals was provided by A.D. Tairov and G.V. Beltikova. The role of K.V. Salnikov in the history of studying the Bakal culture was briefly characterized by S.G. Botalov, E.V. Tideman, A.A. Lukinykh, and M.P. Vokhmentsev. However, all the aforementioned authors address the issue only in relation to a specific period of the ancient history of the Southern Urals. To date, no text has been produced discussing the scale of K.V. Salnikov's contribution to the archaeological studying of the Southern Urals as a whole. Moreover, there is zero to none discussion on such areas as the history of archaeology of the Southern Urals or the popularization of archaeological knowledge with respect to the region. The present article aims to solve the stated problems to a certain extent.
The article introduces data from rescue operations at the Staryye Chuti site of the Srubnaya culture, located on the left bank of the Ik River in the Bavlinsky District of the Republic of Tatarstan. The studies were conducted on both sides of the existing road bridge over the Ik River. The area of excavation 1 in the northeastern part of the site is 1,100 m2, and the area of excavation 2 in the southwestern part is 520 m2. The total area explored is 1,620 m2. One large above-ground dwelling was identified in each of the excavations. Dwelling 1 in excavation 1 is more than 40 m long and 10 m wide divided into two main parts. The pit of the dwelling is slightly sunk into the mainland. Dwelling 2 in excavation 2 is more than 20 m long and more than 8 m wide sunk into the mainland down to 40 cm. Both dwellings are longitudinally oriented. Both dwellings have a frame-and-pillar structure comprised with pillar holes adjacent to the sides of the pit and two central rows of pillars that serve as load-bearing supports. Deep household pits are found in the central part of the buildings, which can also be interpreted as wells. The vast majority of the finds (broken ceramic vessels, metal and bone artifacts) are concentrated in the central part of the dwellings, near the pits. The ceramics of the settlement are typical for the Srubnaya culture, but they also contain a number of archaic features and tend to be associated with its early stage. Besides the ceramics, the settlement also contains a large number of metalworking artifacts, including slag, ingots, and casting molds. The research detects a number of bone products including 6 teeth from a so-called comb-carder. The teeth had been placed in a hole in the central part of the structure. The AMS 14C radiocarbon analysis results in the following findings: 1) sample GV-4866 – 3392±41 BP; calibrated values: 1σ 1871-1541 cal. l. BC; 2σ – 1741-1622 cal. l. BC; 2) sample GV-4867 – 3382±40 BP; calibrated values: 1σ – 1863-1539 cal. l. BC; 2σ – 1740-1618 cal. l. BC. According to the dates, as well as the features of the dwelling construction, ceramic, bone and metal products, the Staryye Chuti site should be attributed to the forest-steppe Srubnaya culture of the Middle Volga region.
The article overviews the interregional and local connections between groups of the Belozerka culture in the Northern Black Sea region. Earlier these connections were traced on the base of contemporary typology (metal items, partly ceramics, products made of different materials) and mapping. A recent research basing relies on the isotopic geochemical signatures (87Sr/86Sr) and is evident of the mobility of people from the coastal marine settlement Bai-Kiyat I (North-Western Crimea). This is the first archaeometric study of ceramics from the sites and burials of the steppe zone (the mouth of the Southern Bug, the Low Dniester region, the North-Western Crimea). There are similar recipes of ceramic pastes for pottery making on the Dikyi Sad fortress (the mouth of the Southern Bug) and in the Shirochansky burial ground (the Low Dnieper region). Several potteries found in these sites are identified as imported. A part of them is from the Carpathian-Danube region as well as other regions yet unknown. It is determined that one of the markers of ceramic production of the Belozerka culture bearers is crushed bones added as a temper to ceramic paste. All obtained data suggest diversification of the economic and production activity of the groups of the later stage of the Belozerka culture. As a result, a net of small local various manufactures was developed that facilitated the local communication and exchange of different types of products. The study of archaeological materials with complex precision analytic methods and matching with data of comparative typology and mapping supports the idea that the area of the Belozerka culture featured different, multi-vector interregional connections of high intensity. This explains the heterogeneity and mosaic nature of the Belozersk culture, but also serves as evidence of deterioration of previously established routes of interaction between different communities in Southeastern Europe and the Northern Black Sea region. The reorientation of external ties and the significant expansion of local contacts, along with many other factors (a crisis in metal production, technology transfer, and innovations in several technological fields related to the mastery of high temperatures by ancient craftsmen (bimetallic/iron-bronze products, raw steel and genuine mine iron, "Belozersk" glass, high-quality polished ceramics), are the most important characteristics of the final Bronze Age in ancient Europe.
The article is the first-time presentation of the complex of stone tools attributed to the Southern Urals Alakul culture and utilized at copper fields.The source of the study is a collection excavated at the Vorovskaya Yama mine (Kizilsky District, Chelyabinsk Region) operated in 1600s-1500s BC. 83 items are functionally attributed using a traceological analysis; the items are exposed to petrographical research and planigraphic distribution at the miners’ settlement site. The petrographic fund of the collection is represented by 11 rock types with predominant basalt, andesibasalt, serpentite and siltstone. Most of the raw materials are available for development in the nearest vicinity of the mine (up to 5–7 km). Choosing the raw materials, the miners were driven by the utilization approach and selected the rock based on its function. For instance, impact tools (pickaxes, hammers) required firm basalts and andesite-basalts, while tools for softer soil (hoes) require softer rocks, whereas mold-casting requires a more manageable and softer serpentinite. The morphology and traces peculiarities allow distinguishing and detailing three functional groups of tools: mining tools (40 items), ore-dressing tools (22 items), and metalworking tools (5 items). The spectrum of determined process operations reflect the full production cycle at the mine from ore production and dressing to metalworking, even though the metalworking scale was minor. From the planigraphic point of view, the tools are prone to be situated near building site or domestic waste disposal areas (dump site). However, zones are not clearly distinguished by their industrial intended use (e.g., ore production only or ore dressing only. It means, various process operations took place right inside dwelling areas. The study results in preliminary conclusions on the peculiarities of the tool complex from the Vorovskaya Yama mine in comparison to other Srubnaya-Alakul industrial sites. The collection in question features diverse local rocks, predominant mining tools and no bone tools for ore wet dressing or other process operations registered in a number of simultaneous sites.
The Upper Paleolithic archaeology of the Eastern Siberia has been discussing the use of ochre for a symbolic or utilitarian purpose. A feature of the lower (6, 3B, 3/2, 3/1, 2G, 2B) cultural horizons of the Kovrizhka IV site, 19–18 ka BP, (Vitim River, Baikal-Patom Upland) is the ochre (hematite) found in vari ous site contexts such as dwellings, as well as hearth complexes. This article presents a traceological study of artifacts from 3B, 4 and 5 cultural horizons. Remains of a dwelling were excavated in cultural horizon 3B. Ochre was detected at the base of the cultural layer, including areas under the hearth stones. The traceological study reveals micro stains of ochre on the edges of the working blades of knives, end-scrapers, and perforators. A sample of 71 artifacts reveals traces of ochre on 21 items. 12 of them are presented in the article. These manifestations are micro stains preserved directly on the working edge of the tool or 0.2–0.4 mm above it. Since this distance is minimal, we can confidently speak about ochre on the working edge of the tools. Based on these observations, it is concluded that ochre was used in the processing or painting of hide and leather; this is how it occurred on the working edges of stone tools. Thus, for the first time in the Paleolithic archaeology of the Northern Baikal region, evidence of the utilitarian purpose of ochre in the observed activity contexts was obtained. The discovery of ochre on the working ends of the perforators from ski-shaped spalls from cultural horizons 5 and 4 indicate a long history of this economic practice. Ochre was obtained by mechanical crushing and grinding pieces of hematite into powder. The study discovers a quartzite boulder-palette with traces of hematite grinding and two pieces of hematite with traces of abrasion. In addition, judging by the hematite particles on the gneiss crumbs, hematite was also ground on gneiss slabs at the hearth. X-ray phase analysis of a sample of hematite-containing rock from cultural horizon 3B shows a 70 % hematite content in it.
This article presents the general and specific characteristics of the Stone Age population of Kamchatka and neighboring territories during the Stone Age. Identifying these characteristics is essential for determining the peninsula's Stone Age's place in human history, understanding possible cultural connections, and understanding the directions of population migrations in ancient times. A comparative analysis was conducted with materials from archaeological sites in Yakutia, the Kolyma River basin, Chukotka, Primorye, the Amur region, Sakhalin, the Kuril Islands, America, Japan, Korea, and China. It is assumed that almost all regions (except Kamchatka, the Sakhalin Islands, and the Japanese archipelago) were characterized by a successive change of stages, and sometimes the coexistence of cultures from the end of the Pleistocene to the late Holocene. The gaps in the settlement of Kamchatka, Sakhalin, and likely the northern outskirts of Yakutia and the Far Eastern territories suggest that these regions were populated periodically by different population groups. This would have been due to the peculiarities of the physical and geographical conditions during the late Pleistocene and early Holocene. The initial settlement of Kamchatka occurred later than in the eastern and southern adjacent territories – approximately 13.3 thousand years BP calibrated. It coincided with the Upper Paleolithic Dyuktai culture of Yakutia and the final Paleolithic stage of Sakhalin, Japan, Korea, and China. A connection between this first group and the population of America has been suggested. Similarities in the material assemblages are evident. A notable feature is the discovery of evidence of the use of special paints during this period. It is possible that the second group of population (12.0–10.1 thousand years BP calibrated) came to Kamchatka, probably from the territories of the Far East, Japan, Korea, and China, where the initial appearance of the microblade industry occurred. The similarity of the culture of the third group of the Kamchatka population (9.9–8.6 thousand years BP calibrated) can be traced to the Sumnaginskaya culture in the territory of modern Yakutia, the cultures and sites of the Kolyma River basin, Chukotka, Siberia, Transbaikalia, Southern China, Sakhalin, Primorye, and Japan. Materials from the early Neolithic of Kamchatka have analogues in the cultures of Yakutia, at sites in Chukotka, Western Amur, Lower Amur, Primorye, Sakhalin, and the Kuril Islands (7.8 thousand years BP calibrated – 4.5 thousand years BP calibrated). The similarity of the material complexes of the middle and late Neolithic (4.0 thousand years BP calibrated – beginning of the 2nd millennium AD) suggests contacts between the population of Kamchatka and the population of the northwestern territories of the American continent, Chukotka, the Sakhalin Islands, the Japanese archipelago, and the Kuril Islands. The focus on an appropriative economy united the Kamchatka population's way of life in the Stone Age not only with neighboring territories but with the entire world. The pace and direction of migrations that took place across Eurasia, including Kamchatka, at the turn of the Pleistocene and during the Holocene varied in different chronological periods, as did the composition of the migrating population.
This article is devoted to the results of research into lithic industries found at early Neolithic sites in the Dnieper-Dvina basin and their correlation with the ceramic traditions of the 6th – early 5th millennium BC identified here. The latter reflected the multiple waves of penetration to this territory by groups of hunter-gatherers representing different cultural traditions. A comparison was made of pure complexes, within which it was possible to clearly link the ceramics of a particular phase and stone artifacts; at the second stage, materials from a wider range of "palimpsest" sites were used. Two early Neolithic industries were identified, corresponding to the early stage (6th mill BC) and the late stage (late 6th to first half of the 5th millennium BC; Rudnyanskaya culture). The early stage industry had particular sets of characteristics: blade industry, blanks are short blades and irregular one; the main technique was a direct strike with a soft mineral hammer. Secondary processing includes steep, semi-steep, and flat retouching, as well as burin spall. The manufacture of tools using double-sided flaking and the use of polishing techniques were not identified in the early stage. In the late stage, on the contrary, the tool set is dominated by double-sided tools, including those treated with secondary thinning, and the polishing technique is actively used. Blades were not recorded. Among the materials studied to date, there are no pure complexes that could be considered “transitional” between these two techno-complexes. Another blade industry was also identified, with blanks in the form of regular large blades, obtained by pressure, which finds analogies in Mesolithic industries.
