The article deals from an etymological point of view with the mentioned comparison from the Vita Constantini. Some correspondences in Old Russian, Russian and other Slavonic languages and also in German go back to a figurative structure which contains the opposition of the words for falcon and raven (or crow). A connection to the terminology of hunting with hawks (hawking) is probable.
The paper deals with some problems of phraseological units with irregular components. Their irregularity is connected with the idiomatization of the expressions. A lot of examples are found in Old Russian archaic terms for forest bee-keeping.
к вопросу о ранних заимствованиях из славянских языков в балтийские и наоборотРезюмеНесмотря на то, что проблемы, связанные со славизмами в балтийских языках и с балтизмами в славянских языках, разрабатываются успешно в науке, а последнюю из этих проблем именно в настоящее время, вопрос о ранних случаях заимствований между этими языковыми группами остается во многом неясным и неразработанным. Это объясняется большой близостью названных языковых ветвей, непозволяющей четкого отграничения случаев генетического родства от древних заимствований. В известной мере, правда, открываются некоторые возможности для подобного размежевания.В данной заметке приведены следующие аргументы в пользу того, что лит. pìršys ʽгрудь (у лошади)’ является заимствованием из славянских языков, а не исконно родственным словом к прасл. *pьsi ʽгрудь’: 1) богатство системы производных с корнем *pьs- в славянских языках и крайне бедная система производных в литовском языке, 2) больший объем семантической структуры слова в славянских языках и узко специальное значение его в литовском, 3) наличие звуковых вариантов в литовском, 4) маргинальное положение литовского названия в системе названий для груди в балтийских языках, 5) лингвогеографические данные и 6) перенятие литовского слова из соседних славянских языков в качестве узкого термина. Указывается в статье, что кроме рассмотренного случая совершенно точных (идентичных) соответствий слов славянских и балтийских языков, имеется ряд других примеров, в том числе факты, показывающие и обратное направление заимствования.
СЛАВЯНСКОЕ ЗАИМСТВОВАНИЕ В «ПОСТИЛЛЕ» M. ДАУКШИ И ЕГО СИНОНИМИЧЕСКИЕ И ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ СВЯЗИРезюмеИз выше изложенного можно извлечь следующие выводы:1. Заимствованное из славянского (предполагаю прежде всего из старопольского) слово ʃmertis ‘смерть’ в старолитовском языке произведений М. Даукши (в «Постилле» и в «Катехизисе») употребляется довольно широко. Из всех слов, обозначающих смерть, оно, видимо, стоит на первом месте по употребительности.2. Изучаемое заимствование входит в синонимический ряд gìltinė – mirtìs – ʃmer̃tis и в синонимические пары mirìmas - ʃmer̃tis; gìltinė – ʃmer̃tis; ʃmer̃tis – mirtìs.3. Оно выступает как компонент фразеологизмов еще в старолитовском языке Даукши. Ср. ...tie bernęlei ʃawu mirimú arba ʃmercʒiâ numirę (DP 42040). Кроме того оно является наряду с mirìmas компонентом figurae etymologicae, т.е. наряду с mirimu mirti /numirti/ встречается numirti fmertimi (DP 30228).4. Слово ʃmer̃tis находим рядом с giltinė в устойчивом сравнении (компаративном фразеологизме) типа ʃmertis (ateis) kaip wagis (DP 5567) наряду c giltine užstropus kaip wagis naktį (DP 47841).5. Синонимические и фразеологические связи слова smer̃tis в языке Даукши (и вообще старолитовском языке 16-ого века) по всей вероятности указывают на то, что оно заимствовалось довольно рано (видимо не позже начала 16-ого века); ибо оно уже к концу 16-ого века (в языке Даукши) глубоко проникло в лексико-фразеологическую систему старолитовского языка религиозных памятников. Быстрому освоению данного заимствования, очевидно, способствовал ее фонетический облик, близкий автохтонному литовскому слову mirtìs.6. Для скорой, скоропостижной смерти в языке Даукши употребляется сочетание grêitas mirimas (DP 580з?). Ни у Даукши, ни у других авторов памятников 16-ого и 17-ого веков в Великом княжестве литовском мне не удалось обнаружить фразему noglà smer̃tis, столь характерную для обозначения скоропостижной смерти в старолитовской традиции Малой Литвы, начиная с произведений Мажвидаса, Бреткунаса, Вайшнораса, а потом и в таких произведениях, как Книга духовных песен 1664 г., Новый Завет Кванта (1727-ого и 1755-ого годов), и в таких памятниках, как в Библии, изданной Фридрихом Куршатом 1895-ого и 1910-ого годов, а также в Литовско-немецком словаре Александра Куршата (т. 3 - 1972 г.). Как объяснить исключительно малолитовское распространение оборота noglà smer̃tis, если учесть, что польское влияние в Великом княжестве литовском было весьма интенсивным и непосредственным в 16-ом и особенно потом в 17-ом веках?
ZUR BEDEUTUNG DER RUSSISCHEN DIALEKTALEN LEXIK FÜR DIE LITAUISCHE ETYMOLOGIEZusammenfassungIn vorliegendem Aufsatz werden eingangs Ausführungen gemacht über den großen Reichtum der russischen Dialekte, die in lexikalischer und semantischer Hinsicht in vielem urslavische Verhältnisse widerspiegeln, ja nicht selten sogar noch weiter zurückreichende, ursprachliche Fakten bewahren.Im folgenden sollen 6 etymologisch-wortgeschichtliche Studien zeigen, welche Bedeutung russischen Dialektwörtern bei der Aufhellung oder Bestätigung einer Reihe litauischer Etymologien beizumessen ist:1. Dem lit. mẽdis „Baum, Holz“ und „Wald“, das von der Wz. *medh- „Mitte“ abgeleitet ist, entspricht nicht nur bereits von M. Vasmer zitiertes russ. dial. межа́ „Wäldchen“, sondern auch bisher unbeachtetes russ. dial. середи́ны „tiefgelegene, mit Wald bedeckte Landstriche“. Zudem ist russ. dial. дрему́ча середа́ neben bekanntem дрему́чий лес ebenfalls hierher zu stellen.2. Die archaische Bedeutung dės lit. Verbs vãsaroti „erwärmen (in der Winterszeit)“, „warmmachen (von der Frühlingssonne)“ hat nicht nur in slovak, letný „kaum warm, etwas warm“ und čech. dial. (lachisch) letnó (voda) „warmes Wasser“ Entsprechungen, sondern vor allem in russ. dial. (um Smolensk) облетовать „erwärmen, Wasser warm machen“ und (um Tver’) обле́тниться „erwärmen (vom Wasser)“, sowie in den adjektivischen Bildungen russ. dial. ле́тний „etwas warm (vom Wasser)“, (pskovisch) ле́теплый, ukr. лiтеплий „lauwarm (vom Wasser)“, die ihrerseits genau den litauischen Komposita vom Typ vasaróšiltis und vasárdrungnis entsprechen.3. Lit. priim̃ti „jemand als Ehemann bzw. Schwiegersohn (zu sich) nehmen (auf einen Hof, der der Braut gehört bzw. gehören wird)“ läßt sich hinsichtlich seiner Struktur und Bedeutung der aus der Smolensker Gegend bekannte Dialektausdruck при́мень „Schwiegersohn, der in den Hof des Schwiegervaters aufgenommen wird“ zur Seite stellen.4. Von O.N. Trubačev verglichenes lit. ėdmenė̃ „eßbare Dinge“ und altruss. (XVII Jhd.) емена, russ. dial. е́мины „Essen, Speise, besonders Getreide, das für den häuslichen Vorrat vorgesehen ist“ konnten wir ergänzen durch russ. dial. (aus dem Smolensker Gebiet) е́мины „Getreide, das als Eß- oder Futtervorrat vorgesehen ist“, и́мины „Getreide als Eßvorrat“ und beloruss. е́мiнны, е́мiны, е́мны.5. Die E. Fraenkel zweifelhaft erscheinende Verknüpfung von lit. gelumbė̃ „Wollgewebe“ mit gel̃tas „fahlgelb“ erfährt seitens der Semantik des russischen Wortes голубо́й in den Dialekten (es hat die Bedeutung „blau“, „grau“ und sogar „gelb“) eine überzeugende Stützung, die noch durch weitere Fakten ihre Bestätigung findet.6. Für lit. paklė̃tė „Raum unter dem Vorratshause“ existieren in poln. poklat „Gartenlaube“ und russ. dial. (um Kursk) покле́ть „Bude, Gartenhäuschen (u.a.)“ ziemlich genaue Entsprechungen.Ob es sich um ursprachliche Verwandschaftsbeziehungen, um Lehnbeziehungen oder um Tatbestände handelt, die sich auf unabhängige, parallele Entwicklung gründen — in allen Fällen geben die russischen Dialektmaterialien wertvolle Aufschlüsse für Etymologie und Wortgeschichte des Litauischen.
In this chapter World War II in Western Europe is seen as a formative part of the construct of Europe. The collective and differing individual historical experiences of thirteen European countries are analyzed. Comparisons between different “Western” countries of the continent reveal a group whose historical remembrance after 1945 concentrates primarily on the members’ own suffering under the German terror during World War II (e.g., Belgium and Austria). Other cultures of remembrance (e.g., Denmark and France) are shown to be rooted more strongly in a tradition of resistance. The author points out the long time it took for most European countries to begin coming to terms with the Holocaust and wartime collaboration. He notes both change in the self-images of the countries that had not been occupied and the different memory that Germany’s wartime allies have of their role in the conflict, their relationship with the Germans, and the conduct of the war.
