Сообщения об обнаружении остатков собакоподобных волков на стоянках Северной Евразии, возраст которых охватывает или превышает возраст LGM, пока не подтверждаются другими данными, которые могли бы указывать на столь раннее одомашнивание волка. Для дополнительного изучения этого вопроса нам показалось полезным изучить серию остатков крупных псовых хорошей сохранности из Янской стоянки (северо-восточная Сибирь) возрастом около 28 000 14С лет (около 32 000 CalBP). Остеоморфологический и палеогенетический анализ не дали твердых оснований считать янских псовых собаками. Тем не менее нами были обнаружены разнообразные черты взаимоотношений волка и человека, полезные для их обоюдного сближения, которое, судя по всему, уже начало происходить в ту пору. Находки Canis в Янской стоянке составляют не более 0,1% от всех костей млекопитающих. Они представлены исключительно разрозненными остатками, кроме черепов, некоторые из которых найдены вместе с нижними челюстями. В выборке доминируют некрупные животные с аномально стертыми и сломанными зубами, экземпляры с патологиями - частично отсутствующими зубами, заросшими альвеолами, окруженными разросшейся костной тканью, а также челюстные кости с признаками остеомаляции. Три черепа из восьми демонстрируют неотению, проявляющуюся в недостаточной скорости онтогенетического развития черепа в сравнении с развитием и стиранием зубов у нормальных особей. В материалах Янской стоянки отсутствуют какие-либо признаки охоты на волков. Это доказывает, что не люди доставляли на стоянку неполноценных животных, добывая их чаще нормальных. Преобладание остатков с перечисленными особенностями на первый взгляд хочется объяснить вынужденным комменсализмом, практиковавшимся всякого рода неполноценными волками-изгоями, занимавшими низшие ступени в иерархии стаи. Существуют современные свидетельства изгнания из стаи альфа-самца после повреждения им ноги на охоте или доведения до полного истощения членами стаи волка, имеющего аномалию развития зубной системы. Не имея возможности участвовать в более эффективных групповых охотах, будучи лишенными равного доступа к добыче стаи и испытывая к тому же постоянный изматывающий стресс, такие особи вынуждены искать альтернативные источники питания вне стаи (и часто погибают). Обильные пищевые отбросы стоянки могли быть единственным спасением для таких животных. Однако почему этим легкодоступным кормом в равной или большей степени не пользовались нормальные волки Вероятно, существовал фактор, который давал преимущество именно неполноценным волкам. Из-за опасности конфликтов с людьми таким преимуществом могла быть поведенческая толерантность, которая была своеобразным «пропуском» на помойки вблизи стоянки. Большинство из указанных морфологических особенностей янских волков, по-видимому, как раз указывает на наличие такой толерантности. Морфологические аномалии янских волков можно трактовать как проявление дефицита развития или его последствия. Эксперименты группы Д.К. Беляева по одомашниванию современной серебристой лисицы показывают, что побочным эффектом отбора на толерантность по отношению к человеку является накопление генетически связанных с нею морфологических признаков, относящихся к так называемому «синдрому одомашнивания», многие из которых и обнаружены у янских волков в виде различных вариантов дефицита развития. Таким образом, особенности, встреченные у янских волков, могли быть косвенным следствием (и являются свидетельством) неагрессивности волков, живших в окрестностях стоянки. Янская стоянка, таким образом, впервые предоставляет материальные естественно-исторические свидетельства в поддержку экспериментальной гипотезы Беляева. Наши наблюдения подтверждает от противного полное отсутствие указанных морфологических аномалий у волков из Авдеевской палеолитической стоянки (Восточная Европа, возрастом 23 500-19 000 14C лет), которые по многим признакам были добыты охотой. В отличие от волков, обитавших вблизи или на самой Янскиой стоянке, особи, на которых охотились обитатели Авдеевской стоянки, очевидно, не нуждались в особой дружественности к людям. Можно предположить, что именно по этой причине у них не наблюдается «синдром одомашнивания». Итак, полученные данные косвенно указывают на то, что обитавшие вблизи Янской стоянки волки в заметной пропорции были «миролюбивыми». Важным свидетельством встречного сближения человека с волком является наличие у янских людей волчьего (тотемического ) культа. Находки черепов волка из Янской стоянки имеют особую тафономию. В трех случаях целые черепа волков с нижней челюстью были обнаружены в центре очажных пятен. Один из черепов меньше пострадал от мерзлоты, что позволило установить его первоначальное положение in situ. Этот череп был установлен в центре очага, мордой вверх, под углом примерно 35° к горизонту. Очаг после этого действия не возобновлялся, никаких других костей волка ни в очаге, ни поблизости от него не встречено. Во всех трех случаях можно с уверенностью говорить о системном проявлении сложного символического поведения, составлявшего часть ритуальной практики обитателей Янской стоянки. Для осуществления этих действий череп вместе с нижней челюстью определенным образом помещался в очаг, использование которого с того момента прекращалось навсегда. Важно, что в очаг помещался именно череп, а не свежеотделенная голова. Об этом свидетельствует то, что на одном из черепов, особенно хорошо сохранившемся, распределения зон разной выветрелости не соответствует тому положению, в котором он был обнаружен во время раскопок. Левая сторона черепа вместе с соответствующей ветвью нижней челюсти подверглась сильному выветриванию и частично разрушена, в то время, как правая сторона и правая ветвь нижней челюсти совершенно неповрежденные. Так как череп был установлен в очаг в почти прижизненном положении и не перемещался вплоть до его обнаружения, следовало бы ожидать заметной разницы выветривания между его верхней и нижней части, а не правой и левой сторон. Материалы Янской стоянки, интерпретированные с учетом биологии волка, впервые позволяют увидеть материальные свидетельства предположенного раннее этапа самоодомашнивания волка, которому способствовали высокий уровень социальности и вокальное поведение, а также близость некоторых базовых черт поведения волка и человека. Впоследствии, когда необходимость в этом со стороны человека действительно назрела, указанные предпосылки обеспечили возможность одомашнивания волка.

Свидетельства травм, связанных с охотой человека на млекопитающих плейстоцена (костных остатков животных со следами охотничьего воздействия), в целом очень плохо представлены в археологических данных. Количество таких находок в материалах археологических памятников резко возрастает к началу голоцена, что прежде всего может указывать на то, что было изучено больше памятников этого возраста, в связи с чем можно получить большее количество наблюдений. Однако и тогда количество находок костей с антропогенными повреждениями (N < 100) на порядки меньше, чем общее количество костных остатков животных из изученных археологических контекстов. Среди находок имеется несколько случаев заживших повреждений костей, что указывает на определенную терпимость, проявлявшуюся животными по отношению к присутствию человека. Это приводило к повторным атакам и в конечном итоге к гибели животных. Выборка подобных находок объединяет как позднеплейстоценовые, так и голоценовые образцы. Конкретно для плейстоцена во всем мире известно около двадцати костей животных с охотничьими повреждениями. В основном они встречаются на костях северного оленя, а некоторые представлены в том числе на людских костных остатках. Хоботные в этом наборе представлены широко известными единичными случаями из Краков Спадзиста (Центральная Европа), Луговского поселения (Западная Сибирь) и местонахождения Манис (Северная Америка). В Костенковских стоянках на Русской равнине отмечено две находки подобного рода. За последнее время количество свидетельств, дающих прямые доказательства охоты человека на плейстоценовых млекопитающих, значительно увеличилось за счет находок из Арктической Сибири (N = 11), в частности из Янского комплекса стоянок (участки YMAM, Яна-Б и пункт Северный, или Yana-NP). Большинство из них указывает на охоту на мамонтов. О некоторых случаях сообщалось ранее. Этот список дополняют случаи прямых свидетельств охоты на плейстоценовых бизонов и лошадей (YMAM, Яна-Б, пункт Северный), северного оленя (пункт Северный Янской стоянки) и бурого медведя (участок Яна-А). Кроме того, прямые свидетельства охоты на мамонтов известны в материалах из западного Таймыра (мамонт из Сопочной Карги), на Озере Никита и в других точках на севере Яно-Индигирской низменности, включая чрезвычайно редкие свидетельства охотничьих повреждений на костях хищников. Помимо атланта бурого медведя из участка «А» Янского комплекса стоянок (Яна-А), имеющего прямую датировку в рамках Последнего Ледникового максимума (ПЛМ), на плечевой кости плейстоценового волка из стоянки Бунге-Толль 1885 г. (ручей Юниген, р. Яна, примерно в 500 км вверх по течению от Янской стоянки) отмечен след зажившего повреждения, нанесенного охотничьим оружием. Последний, наряду с убитым мамонтом из Сопочной Карги на западе Таймыра, является древнейшим свидетельством присутствия человека в Арктике ~45 000 лет назад. Ввиду отсутствия каких-либо надежных рукотворных предметов и объектов («стоянок»), предшествующих поселению Яна в Восточной Сибири, эти данные особенно важны, поскольку в них выражен информационный сигнал, говорящий о присутствии человека. Что важно, хронология подобных сигналов может быть оценена прямым датированием 14C и верифицирована геологией местонахождений. Таким образом, указанные свидетельства расширяют летопись пребывания человека в арктической Сибири вглубь времен, далеко за пределы времени существования Янского комплекса стоянок. Находки из Янского комплекса стоянок показывают, что для охоты на крупную дичь использовались как простые копья с костяными наконечниками, так и снаряды с костяными наконечниками, снабженные каменными вставками. Повреждения на костях, однако, часто остаются нераспознанными исследователями: обычно внимание привлекают только наиболее достоверные примеры с внедренными в кость фрагментами орудий, а менее очевидные случаи (повреждения без посторонних предметов), которых по логике вещей должно бы быть больше, упускаются. Однако количество таких повреждений должно быть в разы меньше по сравнению с миллиардами костных остатков фауны плейстоцена, использованных древним человеком. В любом случае первоначальное количество таких следов невелико, поскольку их появление обычно означает попадание оружия не в мягкие ткани, а в кость, т.е. указывает в большей степени на промах. Травмы, полученные животными, были болезненными, но не смертельными, и в ряде случаев оно могло выжить, о чем свидетельствуют следы заживления подобных повреждений. Имеющиеся данные указывают на то, что некоторые животные погибли только в результате повторных встреч с людьми.

Изучена новая коллекция остатков растений из деревянногорской свиты острова Новая Сибирь, собранная в 2016 г. Определено и изображено 30 видов ископаемых растений, относящихся к печеночным мхам, папоротникам, гинкговым, хвойным и покрытосеменным; из них 16 видов ранее не были встречены в новосибирской флоре. Описан новый вид покрытосеменных Dalembia (?) gracilis Herman. Новосибирская флора характеризуется умеренно-богатым систематическим составом, преобладанием хвойных и покрытосеменных, доминированием среди последних крупнолистных платанообразных и растений рода Trochodendroides, преобладанием среди покрытосеменных растений с зубчатыми листьями и редкостью цельнокрайних форм, а также отсутствием цикадовых и беннеттитовых. Время существования новосибирской флоры приходится на турон-коньякский интервал, и, скорее всего, ее следует датировать туронским веком. Растения новосибирской флоры существовали в условиях теплоумеренного гумидного климата с теплым летом, мягкой безморозной зимой и незначительной сезонностью выпадения осадков в течение года.

Проведены детальные литолого-стратиграфические и структурные исследования складчато-надвиговых структур о. Новая Сибирь. Нами установлено, что совместно дислоцированные комплексы верхнего мела–среднего неоплейстоцена перекрыты недеформированными отложениями верхнего неоплейстоцена. Данный факт подтверждает завершение процесса деформаций в конце среднего неоплейстоцена. Дополнительным аргументом, исключающим древний возраст дислокаций, является результат анализа датирования трековым методом по апатитам. Полученные трековые возраста апатитов значительно превысили возраст дислоцированных пород, надежно установленный другими методами. В деформированных комплексах преобладают нелитифицированные многолетнемерзлые отложения. Для складчатых структур характерна совместная деформация осадочных пород, пластовых льдов и ледогрунтов, невыдержанность ориентировок складок и различная направленность структурной эволюции в северной и южной частей о. Новая Сибирь. Учитывая соответствие установленного возраста дислокаций возрасту крупнейшего плейстоценового оледенения, все эти факты позволяют утверждать, что складчато-надвиговые деформации о. Новая Сибирь являются гляциодислокациями.

В качестве индикатора палеоклиматических условий изучен макро- и микроэлементный состав верхнекайнозойских отложений Чуйского разреза (низовья р. Алдан, Центральная Якутия), сложенного среднемиоценовыми и неоплейстоценовыми осадками. Установлено, что в среднем миоцене образование первичных осадков происходило в условиях умеренно-гумидного, а в неоплейстоцене – субаридного климата при относительно высоких скоростях осадконакопления. Близкое содержание микроэлементов во всех литологических разностях пород указывает на то, что во время формирования отложений область сноса была неизменной. Характер изменения индекса ICV свидетельствует о возрастании роли флювиогляциального накопления во время формирования плейстоценовых слоев. Показано, что в неоплейстоцене произошла резкая смена условий осадконакопления.

Major and trace element composition of the Upper Cenozoic deposits of the Chuya section (the lower reaches of the Aldan River, Central Yakutia) made up of the Middle Miocene and Neopleistocene sediments was studied as indicator of paleoclimatic conditions. It was established that primary sediments were precipitated under moderately humid conditions in the Middle Miocene and under subarid climatic conditions at relatively high sedimentation rates in the Neopleistocene. Close contents of trace elements in all lithologies suggest that the source area remained constant. Variation trends of ICV index indicate an increasing role of fluvioglacial accumulation during formation of Pleistocene beds. It was determined that the Neopleistocene is marked by a sharp change in sedimentation conditions.