Несмотря на системные усилия по продвижению политики активного долголетия в России, уровень общественного участия значительной части россиян старших возрастов остается низким. В статье раскрывается роль лидеров и активистов практик социального участия, принадлежащих к старшим возрастным группам, как амбассадоров активного долголетия, воплощающих его конструкты в живые повседневные практики. Цель исследования – выявить механизмы взаимодействия этих активистов с социальными структурами в оптике теории структурации Энтони Гидденса и ее современных интерпретаций (Уильям Сьюэлл, Роб Стоунс). Дедуктивный тематический анализ 26 глубинных интервью с лидерами и активистами социальных практик в возрасте старше 65 лет из разных регионов России выявил сложную диалектику взаимодействия агентности и структур. Институты одновременно являются источником ограничений и ключевым ресурсом поддержки. Лидеры не вступают в конфликты со структурами, предпочитая стратегию прагматичного компромисса и «достраивания» формальных систем через креативные практики. Неравенство в доступе к ресурсам парадоксальным образом стимулирует агентность и мобилизацию альтернативных активов (волонтерство, бартер, социальный капитал). Агентность лидеров и активистов практик социального участия проявляется не столько в разрушении структур, сколько в творческой адаптации и «обживании». Они выступают как «креативный класс», амбассадоры активного долголетия, используют, воспроизводят и трансформируют социальные структуры, конструируя новые модели и смыслы старения. Статья на русском языке
All bad edited volumes, to adapt Leo Tolstoy’s famous dictum, are the same (typically filled with disjointed articles that are poorly connected to the overarching theme); each great edited volume, however, is great in its own way. Thankfully, The Lives of Soviet Secret Agents: Religion and Police Surveillance in the USSR, brilliantly conceptualized by the editors (Tatiana Vagramenko and Nadezhda Beliakova) with expertly executed chapters by 11 authors (including both editors), falls squarely in the second category. Building on the fortuitous convergence of an accumulation of scholarship on religious life under Soviet power and a revolution in archival access that has opened the Soviet security apparatus to new scholarly inquiry, the volume is able to illuminate three distinct but related questions. The first question is the volume’s primary focus: What can the materials that scholars discover in Soviet security archives tell us about religious life in the USSR? The second question is methodological and flows from the first: How should scholars approach sources that were “never intended for external eyes” (p. 2) and which, as the editors unpack in the introduction, continue to carry tremendous moral and ethical weight for the individuals and religious communities involved, as well as for post-Soviet societies’ evaluation of the Soviet past? The third question, though not explicitly posed in the volume, is implicit throughout: What do these accounts reveal about the KGB’s “worldview” and the role of the security apparatus in the greater architecture of Soviet power? Text in English
This article examines the post–February 2022 wave of Russian migration to Armenia, Israel, Kazakhstan, Serbia, and Turkey—countries that became primary destinations due to their visa-free regimes, geographic proximity, and relatively low institutional barriers to entry. Drawing on 74 semistructured interviews conducted in 2023 with Russian migrants and using the framework of transnational mixed embeddedness, authors analyze how fragmented forms of solidarity—based on professional identity, ethnic belonging, and political orientation—shape migrants’ economic strategies and the formation of new migrant communities. The analysis demonstrates that access to migrant communities’ networks and their economic resources is structured by these solidarities and collective identities. Communities organized around shared professional backgrounds, ethnic affiliations, or experiences of politically induced displacement tend to develop distinct social and economic infrastructures, which provide privileged access to employment opportunities, business initiatives, and mutual support systems. At the same time, they establish boundaries that limit participation for others. While these fragmented solidarities enable adaptive economic strategies and transnational networks, they also reproduce internal differentiation, shaping who is included—and who is excluded—from new economic opportunities. Article in English
Выполненное в традиции кейс-стади, настоящее исследование фокусируется на реципрокных практиках во взаимоотношениях между редакцией региональной общественно-политической газеты и ее аудиторией в процессе сопротивления давлению со стороны региональных властей. Давление на прессу, распространившееся в российских регионах в период между 2010 и 2014 годами, проливает свет не только на механизмы государственного контроля СМИ, но и на ресурсы защиты независимых изданий. На основе интервью и ретроспективной автоэтнографии анализируется опыт функционирования независимой газеты в условиях давления региональных властей одного из российских регионов – Республики Коми. Определяя производство СМИ как форму социального процесса, я представляю в статье анализ роли неэкономических капиталов для выживания региональной независимой прессы в контексте давления: профессиональные стандарты и личные нормы, солидарность и реципрокные практики. Результаты исследования демонстрируют агентность журналистов и независимого издания, а также роль локальных сообществ со своими негосударственными СМИ, журналистами и другими социальными и экономическими субъектами в борьбе за свободу прессы. Статья на русском языке
This article examines how the meaning of the term “Russian” (ruský) has evolved within Czech cultural discourse, using the film festival Seminar of Russian Films (1994–2021) as a long-term case study. Employing a discursive-historical approach combined with insights from festival studies, the research analyzes festival programs and catalogues, alongside comparative materials from the Karlovy Vary International Film Festival, the National Film Archive, and Czech media discourse. The study traces a three-stage shift in curatorial labeling: (1) an initial period of post-Soviet continuity (1994–2004), where inherited practices presented productions from different Soviet republics under “Russian cinema”; (2) a period of semantic inconsistency (2004–2014), characterized by the overlap of “Soviet,” “Russian,” and emerging national labels; and (3) a final stage of heightened reflexivity (2014–2021), where post-2014 geopolitical shifts triggered a narrowing of the term “Russian” and a more explicit recognition of non-Russian identities. Ultimately, the study contributes to discussions on postimperial semantics, cultural memory, and naming practices, illustrating how cultural institutions can simultaneously preserve inherited categories and participate in their active transformation. Article in English
