Признаки древних перигляциальных явлений широко проявляются в современных ландшафтах за пределами области многолетней мерзлоты. Своеобразие палеогеографической обстановки на юге Предбайкалья привело к формированию палеокриогенных ландшафтов в виде бугристо-западинных форм микрорельефа, в котором округлые или вытянутые бугры высотой до 2–3 м при ширине до 20–25 м разделены понижениями. Это способствует дифференциации процессов почвообразования на буграх и в западинах, приводит к усложнению почвенного покрова в виде полихронных регулярно-циклических трещинных комплексов. Встречающиеся в Южном Предбайкалье комплексы автоморфных и полугидроморфных почв образуют моно- и местами поликомбинационные почвенные ареалы, которые чаще всего представлены комбинациями светло-серых, серых лесных почв, обыкновенных и выщелоченных черноземов на буграх и серых, темно-серых лесных почв, черноземов, с погребенными горизонтами в западинах. Изученные почвы палеокриогенных комплексов заметно отличаются по морфологии, физическим и химическим свойствам, элементному составу и составу гумуса. Впервые для региона определен радиоуглеродный возраст современных и погребенных гумусовых горизонтов почв понижений, доказывающий гетерохронность их образования.

Скальный “загар” и эндолитные организмы – два широко распространенных феномена на Земле, которые подробно изучены по отдельности, однако их взаимодействие и генетическая связь практически не исследовались. Оба явления представляют безусловный интерес для почвенной науки – эндолитные организмы в качестве фактора почвообразования, а скальный “загар” как возможный продукт почвообразования. Показано, что у системы эндолитные организмы–порода–продукты функционирования имеются все признаки почвы: есть слой породы, подверженный воздействию внешних абиогенных факторов; в нем обитают живые организмы, синтезирующие и разлагающие органическое вещество; в результате воздействия биогенных и абиогенных факторов происходит трансформация исходной породы in situ, накапливаются и выносятся продукты трансформации, формируется вертикальная неоднородность в виде микрогоризонтов, образуется микропрофиль. Инструментально установлено, что в эндолитных органогенных горизонтах в гранитоидах оазиса Ларсеманн содержание углерода варьирует в пределах 0.2–3.3%, азота – 0.02–0.47%; радиоуглеродный возраст органического вещества – 480 ± 25 лет. Продукты почвообразования представлены мелкоземом и многочисленными, часто многослойными пленками и натеками на поверхности породы и нижней части десквамационной плитки. Сканирующая электронная микроскопия с рентгеновским микроанализом показала, что основными элементами в пленках являются О, С, Si, Al, Fe, Ca, Mg, S. Выявлено сходство морфологии и состава пленок скального “загара” и органо-минеральных пленок в трещинной сети внутри породы под плиткой с эндолитным сообществом: пленки скального “загара” тоже содержат биоту (мертвую или покоящуюся); биогенные гроздевидные структуры скального “загара” схожи со структурами биопленок внутри эндолитной системы; в обоих типах пленок присутствует выраженная Al-Si-аморфная составляющая, накапливаются Fe, Ca, Mg, S, Cl и др. Установлено, что некоторые разновидности скального “загара” являются продуктами эндолитного почвообразования, по сути, горизонтами дневных микропалеопочв, которые в результате десквамации были экспонированы, а затем трансформированы внешними факторами среды.

The article summarized the results of long-term observations (2014–2018) of soil emissions and net CO2 fluxes (2017–2018) in natural and anthropogenically modified (AI) ecosystems of Arctic tundra on the territory of the archipelago of Svalbard (Barentsburg, 78°04′N, 14°13′E). Anthropogenic controls associated with local land use, during the period of their active impact may redouble the emissions of carbon dioxide from soil (0.111 ± 0.021 > 0.064 ± 0.011 gС m–2h–1). During the same period, the net C-balance at the sites with active land use is estimated as a source to the atmosphere. Self-recovering after human influence plots (II) demonstrate intermediate values of soil emissions of СО2 between unaffected tundra (I) and plots with active land use (III). With that they demonstrate the greatest net C-sink within the observed range of Photosynthetically Active Radiation as compared to (I) and (III). At the height of the vegetation period unaffected tundra ecosystems demonstrate a neutral net C-balance. The greatest contribution to soil emissions variance make spatial controls (they explain 56–66% of variance), whereas temporal factors are responsible for 3.8–5.5% only. Amongst spatial controls, the thickness of organogenic layer makes the greatest contribution. Inter-annual fluctuations of key factors, among which the most important are the soil moisture and temperature of the upper soil layer, both affect AI and natural ecosystems hence the spatial differences between them remain constant from year to year. According to preliminary estimates, unlike the carbon dioxide, the contribution of methane and nitrous oxide net fluxes in local ecosystems is insignificant and does not depend on human land use.